В заключении в Царском Селе (продолжение)

136«В преддверии скорбного юбилея 100-летия отстранения от престола Императора Николая II и заключения под стражу Государя и его Семьи, Научно-исторический отдел Николо-Сольбинского монастыря совместно с Крестовоздвиженской Ливадийской дворцовой церковью Симферопольской и Крымской епархии, Кафедральным собором в память новомучеников и исповедников Российских Исилькульской епархии выпускает в свет издание: “Духовный мир Императора Николая II и его Семьи”, главы из рукописи которой мы представляем вашему вниманию.

В ЗАКЛЮЧЕНИИ В ЦАРСКОМ СЕЛЕ (продолжение)

Жизнь заключенных в Александровском дворце была полна мелких, мелочных притеснений. Это касалось и проведения богослужений. Баронесса Буксгевден вспоминала: «Церковные службы были разрешены, <…> но всегда были поводом для длинных обсуждений [караула], оканчивавшихся сильной руганью, отзвуки которой мы слышали, так как комната охраны находилась под спальней Императрицы».

Баронесса говорит, что в Великий четверг «Евхаристия не могла совершиться, так как на этот день были назначены похороны жертв революции в Царском Селе [этими «жертвами» были в основном умершие от отравления алкоголем при разграблении винных лавок — К. К.]. Литургия была отложена до Великой субботы, и хотя на тот Четверг была назначена вечерня [точнее: служба вечером — К. К.], она проходила одновременно с похоронами, и голос священника часто перекрывался «Марсельезой» и «Интернационалом», исполнявшимся снаружи духовым оркестром. <…> Тысячи рабочих пришли на это мероприятие со знаменами и плакатами, на которых были начертаны все оттенки социалистических и коммунистических мыслей. Были произнесены подстрекательские речи перед красными гробами. <…> Однако в то время как крики присутствующих на похоронах становились все громче, вмешалась стихия и, возможно, спасла жизнь Императорской Семье. Поднявшийся ветер в полчаса превратился в ураган. Небо почернело и разразилась невероятная снежная буря. Под порывами ветра отчаянно развевалось море красных знамен, многие оторвались от шестов, а старые деревья качались и скрипели. Ораторы были ослеплены снегом, и под напором все усиливающегося ветра вынуждены были натянуть поглубже шапки и замотать шарфы, отчего поток красноречия прекратился, и группы одна за другой поспешили удалиться, пока весь парк не опустел».

Сделаем небольшую поправку к воспоминаниям баронессы Софьи Буксгевден. На самом деле литургия в Великий четверг состоялась, и за ней причастилось довольно много дворцовых служащих и членов свиты. Согласно дневниковой записи Императора, похороны «жертв революции» начались уже после окончания литургии и закончились за полчаса до начала вечерней службы 12-ти Евангелий.

Однако о том, что гражданские похороны состоятся в Великий четверг, стало известно заранее, и действительно Государь, возможно, боясь провокаций, в первый раз за всю жизнь перенес свое причастие в Страстную неделю с Великого четверга на Великую субботу.

Определенный инцидент произошел в Великую пятницу перед исповедью. Баронесса Буксгевден описывает его так: «Императорская Семья и вся дворцовая свита в течение Страстной Седмицы ходили в церковь дважды в день, готовясь к принятию Святых Тайн. В Великую пятницу Страстной седмицы все пошли к исповеди, и я оказалась первой. К моему удивлению солдат последовал за мною в церковь, и я ждала, пока он уйдет, прежде чем начать исповедь. Священник тоже ждал, но солдат не выказал намерения уйти. Меня осенила мысль, что он намеревался послушать исповедь Императора и Императрицы и начал с меня. Это было слишком. Я вежливо повернулась к нему и сказала, что я собираюсь исповедоваться и ему лучше уйти. Как я и ожидала, он отказался это сделать. Разгорелся оживленный спор, из которого я вышла победителем. Я указала солдату, что не давалось никакого предписания правительства в отношении таких неслыханных вещей, как прослушивание исповеди. <…> Я попросила его позвонить начальнику, чтобы тот связался по телефону с Керенским. Громко ругаясь, солдат привел своего офицера, который разрешил проблему в мою пользу без звонка в Петроград, и тем самым я спасла Их Величества, обеспечив Их исповедь без помех».

Согласно записям отца Афанасия Беляева, исповедь Их Величеств и Великой княжны Татьяны Николаевны проходила в молельне Александровского дворца, а других членов Семьи в их комнатах (по болезни), и продолжалась для каждого 20–30 минут.

Об исповеди Государя отец протоиерей пишет: «О, как несказанно счастлив я, что удостоился, по милости Божией, стать посредником между Царем Небесным и земным. Ведь рядом со мной стоял тот, выше которого из всех живущих на земле нет. Это до сего времени был наш Богом данный Помазанник, по закону престолонаследия 23 года Царствовавший Русский Православный Царь. И вот, ныне, смиренный раб Божий Николай, как кроткий Агнец, доброжелательный ко всем врагам своим, не помнящий обид, молящийся усердно о благоденствии России, верующий глубоко в ее славное будущее, коленопреклоненно, взирая на Крест и Евангелие, в присутствии моего недостоинства, высказывает Небесному Отцу сокровенные тайны своей многострадальной жизни и, повергаясь пред величием Царя небесного, слезно просит прощения в вольных и невольных своих прегрешениях».

В Великую субботу, 1 апреля, Императорская семья причащалась Святых Христовых Тайн.

О Пасхальной службе баронесса Буксгевден вспоминала: «Традиционная ночная служба состоялась в канун Пасхи, и власти позволили Их Величествам присутствовать на службе и на традиционной пасхальной трапезе, которая следовала за ней. Это была уступка, поскольку в то время встреч между Императором и Императрицей не должно было происходить, [таково было распоряжение Временного правительства, действовавшее весной 1917 года — К. К.] и она была сделана на том условии, что в церкви они будут стоять на каком-то расстоянии друг от друга и на ужине будут присутствовать комендант и офицеры. Это была мрачная трапеза, как в доме плача. Императрица едва заставила себя обменяться несколькими словами с графом Бенкендорфом, сидевшим рядом с ней. <…> Император и Великие Княжны Татьяна Николаевна и Анастасия Николаевна, единственные из детей, кто присутствовал, сидели в полном молчании, и только комендант полковник Коровиченко и г-жа Нарышкина поддерживали натянутый разговор. Офицер охраны, весьма молодой человек, давился каждым куском и был настолько смущен, что едва был в состоянии промолвить пару слов. Перед тем, как сесть за пасхальный ужин, Император, следуя русскому обычаю, трижды поцеловал всех мужчин из ближайшей свиты, офицеров и солдат. То же самое сделала Императрица в отношении женщин и, как она всегда делала, подарила всем присутствующим мужчинам, включая коменданта, офицеров и солдат, фарфоровые пасхальные яйца. Комендант принял подарок, но даже при этом он подчеркнул изменившиеся обстоятельства и нарочно прошел мимо Императрицы, которая сделала движение по направлению к нему, поприветствовал сначала ее дам, повернувшись к ней небрежно, как бы вспомнив». Тогда же Император в дневнике отметил, что похристосовался с 135-ю служащими.

Далее можно отметить, что с первых дней заключения Царской семьи всех — от Керенского до рядовых охраны Александровского дворца — обуяла страсть «шпиономании» (гипертрофированное продолжение этого мы увидим в СССР). Боялись контактов Государя и членов его Семьи с кем бы то ни было, заговора или побега. Как отмечала баронесса Софья Буксгевден: «Советы опасались, что стража, возможно, ослабит свою бдительность, и почти постоянно направляли “советских” солдат шпионить за другими солдатами и офицерами. <…> К концу пребывания в Царском Селе помощник командира Домодзянц всегда прятался в кустах, когда Императрица была в саду, подслушивая все, что она говорила. Однако ни родители, ни дети никогда на это не жаловались. “Смешно, не правда ли?” — это все, что говорили Великие Княжны. У них была единственная мысль: не сделать хуже родителям».

В свете подобной «шпиономании» Царской семье и священнослужителям запретили общаться друг с другом. Поэтому Государь, со своей стороны, старался не давать повода к третированию духовенства. Отец Афанасий вспоминал: чтобы избежать контактов со священнослужителями «Государь и Его Супруга [были] настолько деликатны и благородны, что сами являлись к богослужению тогда, когда мы облаченные стоим в алтаре, и уходят из храма после службы раньше всех».

Баронесса Буксгевден отметила, что во время Пасхальной трапезы отец Беляев сидел за столом рядом с Императрицей, «с которым она не осмелилась заговорить из опасения скомпрометировать его». И далее: «Духовные лица жили во дворце в течение всей Светлой Седмицы, но им было запрещено видеться или разговаривать с кем-либо между службами. Певчие проводили время между литургией и вечерней, распевая самые печальные панихиды, [вероятно, имеются в виду церковные песнопения — К. К.] которые раздавались по всему дворцу».

21 мая отец Афанасий в дневнике отметил, что случайно встретил Государыню в коридоре дворца: «поцеловал Ее руку и пожелал Ей доброго здоровья. Более говорить было нельзя, рядом стояли офицер и солдат, а там [поодаль] швейцар и караул»; «Подозрения [охраны] в отношении клира были столько велики, что во время литургии солдат стоял в алтаре, наблюдая за священником».

Отъезд Царской семьи в Тобольск был запланирован в ночь с воскресенья 30 июля на 1 августа. Соответственно, воскресную литургию служили 30-го утром. Отец Афанасий отметил: «Как-то невольно чувствовалось, что это последняя Божественная Литургия, совершенная в бывших Царских покоях, и последний раз бывшие хозяева своего родного дома собрались горячо помолиться, прося со слезами, коленопреклоненно, у Господа помощи и заступления от всех бед и напастей». (Так и случилось, больше в церкви вообще не служили.) Также 30 июля праздновался день рождения Наследника Цесаревича. По этому случаю, и как благословение на дорогу, кроме литургии, был отслужен молебен перед образом царскосельской иконы Божьей Матери «Знамение». Отец Афанасий по просьбе Государыни, переданной через камердинера, приложил к чудотворной иконе небольшой букет гвоздик, который Императрица пожелала взять с собой в путь.

Рано утром 1 августа поезд с Царской семьей и добровольно сопровождавшими ее лицами (вместе с прислугой, всего около 50 верноподданных) выехал из Царского Села под охраной более 300 стрелков. По свидетельству отца Афанасия, последними словами Государя перед отъездом были: «Мне не жаль себя, а жаль тех людей, которые из-за меня пострадали и страдают. Жаль Родину и Народ!».

Поделитесь с друзьями: