В Екатеринбурге (отрывок)

91«В преддверии скорбного юбилея 100-летия отстранения от престола Императора Николая II и заключения под стражу Государя и его Семьи, Научно-исторический отдел Николо-Сольбинского монастыря совместно с Крестовоздвиженской Ливадийской дворцовой церковью Симферопольской и Крымской епархии, Кафедральным собором в память новомучеников и исповедников Российских Исилькульской епархии выпустил в свет издание: “Духовный мир Императора Николая II и его Семьи”, главы из рукописи которой мы представляем вашему вниманию».

В ЕКАТЕРИНБУРГЕ (отрывок)

23 мая Царская семья воссоединилась. Из Тобольска прибыли Великие княжны Ольга, Татьяна, Анастасия и Цесаревич Алексей. Из приближенных и слуг в Ипатьевском доме разрешили остаться только лакею Алоизию (Алексею) Егоровичу Труппу, повару Ивану Михайловичу Харитонову и помощнику повара 14-летнему Леониду Седневу. В доме также оставались прибывшие ранее с Государем лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин и комнатная девушка Анна Степановна Демидова. То есть всего 12 лиц: 6 мужчин (из них два мальчика) и 6 женщин.

Заключенные просили приглашать священника на все воскресные и праздничные дни. Просьбы передавались коменданту дома через Евгения Боткина, но в большинстве случаев узники получали отказ.

В воскресенье 2 июня разрешили (в 11-20) отслужить обедницу на праздник обретения мощей святителя Алексия, митрополита Московского, кому был тезоименит Цесаревич. В Ипатьевский дом был приведен новый священнослужитель — настоятель Градо-Екатерининского собора протоиерей Иоанн Владимирович Сторожев.

В период 8–10 октября 1918 года отец Сторожев дал следователю Ивану Александровичу Сергееву весьма подробные показания, где, в частности, о богослужении 2 июня сказал: «В воскресенье 20 мая (2 июня) я совершил очередную службу — раннюю литургию — в Екатерининском Соборе и только что, вернувшись домой около 10 часов утра, расположился пить чай, как в парадную дверь моей квартиры постучали. Я сам открыл дверь и увидел перед собой какого-то солдата невзрачной наружности с рябоватым лицом и маленькими бегающими глазами [это был разводящий охранник Анатолий Александрович Якимов ― К. К.]. Одет он был в ветхую телогрейку защитного цвета, на голове затасканная солдатская фуражка. Ни погон, ни кокарды, конечно, не было. Не видно было на нем и никакого вооружения. На мой вопрос, что ему надо, солдат ответил: “Вас требуют служить к Романову”. Не поняв, про кого идет речь, я спросил: “К какому Романову?” — “Ну, к бывшему Царю”, — пояснил пришедший. Из последующих переговоров выяснилось, что Николай Александрович Романов просит совершить последование обедницы. “Он там написал, чтобы служили какую-то обедницу”, — заявил мне пришедший…. Выразив готовность совершить просимое богослужение, я заметил, что мне необходимо взять с собой диакона. Солдат долго и настойчиво возражал против приглашения о. диакона, заявляя, что “комендант” приказал позвать одного священника, но я настоял, и мы вместе с этим солдатом поехали в Собор, где я, захватив все потребное для богослужения, пригласил о. диакона Буймирова, с которым в сопровождении того же солдата поехали в дом Ипатьева. С тех пор, как здесь помещена была семья Романовых, дом этот обнесли двойным дощатым забором. Около первого верхнего деревянного забора извозчик остановился. Впереди прошел сопровождавший нас солдат, а за ним мы с о. диаконом. Наружный караул нас пропустил; задержавшись на короткий срок около запертой изнутри калитки, выходящей в сторону дома, принадлежавшего ранее Соломирскому, мы вошли внутрь второго забора, к самым воротам дома Ипатьева. Здесь было много вооруженных ружьями молодых людей, одетых в общегражданское платье, на поясах у них висели ручные бомбы. Эти вооруженные несли, видимо, караул. Провели нас через ворота во двор и отсюда через боковую дверь внутрь нижнего этажа дома Ипатьева. Поднявшись по лестнице, мы вошли наверх к внутренней парадной двери, а затем через прихожую в кабинет (налево), где помещался комендант. Везде, как на лестницах, так и на площадках, а равно и в передней были часовые — такие же вооруженные ружьями и ручными бомбами молодые люди в гражданском платье. В самом помещении коменданта мы нашли каких-то двоих людей, средних лет, помнится, одетых в гимнастерки. Один из них лежал на постели и, видимо, спал, другой молча курил папиросы. Посреди комнаты стоял и стол, на нем — самовар, хлеб, масло. На стоявшем в комнате этой рояле лежали ружья, ручные бомбы и еще что-то. Было грязно, неряшливо, беспорядочно. В момент нашего прибытия коменданта в этой комнате не было. Вскоре явился какой-то молодой человек, одетый в гимнастерку, брюки защитного цвета, подпоясанный широким кожаным поясом, на котором в кобуре висел большого размера револьвер; вид этот человек имел среднего “сознательного рабочего”. Ничего яркого, ничего выдающегося, вызывающего или резкого ни в наружности этого человека, ни в последующем его поведении я не заметил. Я скорее догадался, чем понял, что этот господин и есть “комендант” дома особого назначения, как именовался у большевиков дом Ипатьева за время содержания в нем семьи Романовых. Комендант, не здороваясь и ничего не говоря, рассматривал меня (я его видел впервые и даже фамилии его не знал, а теперь запамятовал) [в то время комендантом был слесарь Александр Дмитриевич Авдеев ― К. К.]. На мой вопрос, какую службу мы должны совершить, комендант ответил: “Они просят обедницу”. Никаких разговоров ни я, ни диакон с комендантом не вели, я лишь спросил, можно ли после богослужения передать Романову просфору, которую я показал ему. Комендант осмотрел бегло просфору и после короткого раздумья возвратил ее диакону, сказав: “Передать можете, но только я должен вас предупредить, чтобы никаких лишних разговоров не было”. Я не удержался и ответил, что я вообще разговоров вести не предполагаю. Ответ мой, видимо, несколько задел коменданта, и он довольно резко сказал: “Да, никаких, кроме богослужебных рамок”. Мы облачились с о. диаконом в комендантской, причем кадило с горящими углями в комендантскую принес один из слуг Романовых (не Чемодуров — я его ни разу не видел в доме Ипатьева, а познакомился с ним позднее, после оставления Екатеринбурга большевиками). Слуга этот [лакей Алоизий Трупп ― К. К.] высокого роста, помнится, в сером с металлическими пуговицами костюме.

Пользуюсь моментом, чтобы сделать общее замечание по поводу моих показаний. Исключительные условия, при которых мне приходилось воспринимать все в эти посещения дома Ипатьева, а с другой стороны, совершенно исключительные внутренние переживания за время нахождения там — естественно препятствовали мне быть только спокойным наблюдателем, со всею правильностью оценивающим и точно запоминающим все наблюдаемые явления и лица. Тем не менее, я употребляю все усилия к тому, чтобы показание мое было точно и оценка наблюдаемого объективна.

Итак, облаченные в священные ризы, взяв с собой все потребное для богослужения, мы вышли из комендантской в прихожую. Комендант сам открыл дверь, ведущую в зал, пропуская меня вперед, со мной шел диакон, а последним вошел комендант. Зал, в который мы вошли, через арку соединялся с меньшим по размерам помещением — гостиной, где ближе к переднему углу я заметил приготовленный для богослужения стол. Но от наблюдения обстановки залы и гостиной я был тогда отвлечен, так как, едва переступил порог залы, как заметил, что от окон отошли трое, — это были Николай Александрович, Татьяна Николаевна и другая старшая дочь, но которая именно, я не успел заметить.

В следующей комнате, отделенной от залы, как я уже объяснил, аркой, находилась Александра Федоровна, две младшие дочери и Алексей Николаевич. Последний лежал в походной (складной) постели и поразил меня своим видом: он был бледен до такой степени, что казался прозрачным, худ и удивил меня своим большим ростом. В общем вид он имел до крайности болезненный, и только глаза у него были живые и ясные, с заметным интересом смотревшие на меня, нового человека. Одет он был в белую нижнюю рубашку и покрыт до пояса одеялом. Кровать его стояла у правой от входа стены, тотчас за аркой. Около кровати стояло кресло, на котором сидела Александра Федоровна, одетая в свободное платье, помнится, темно-сиреневатого цвета. Никаких драгоценных украшений на Александре Федоровне, а равно и на дочерях я не заметил. Обращал внимание высокий рост Александры Федоровны, манера держаться, манера, которую иначе нельзя назвать, как “величественной”. Она сидела в кресле, но вставала (бодро и твердо) каждый раз, когда мы входили, уходили, а равно и когда по ходу богослужения я преподавал “мир всем”, читал Евангелие, или мы пели наиболее важные молитвословия. Рядом с креслом Александры Федоровны, дальше по правой стене, стали обе младшие дочери, а затем сам Николай Александрович; старшие дочери стояли в арке, а отступя от них, уже за аркою, в зале, стояли: высокий пожилой господин и какая-то дама (мне потом объяснили, что это был доктор Боткин и состоящая при Александре Федоровне девушка [Анна Демидова ― К. К.]). Еще позади стояло двое служителей: тот, который принес нам кадило, и другой, внешнего вида которого я не рассмотрел и не запомнил.

Комендант стоял все время в углу залы около крайнего дальнего окна на весьма, таким образом, порядочном расстоянии от молящихся. Более решительно никого ни в зале, ни в комнате за аркой не было.

Николай Александрович был одет в гимнастерку защитного цвета, таких же брюках, при высоких сапогах. На груди был у него офицерский Георгиевский крест. Погон не было. Все четыре дочери были, помнится, в темных юбках и простеньких беленьких кофточках. Волосы у всех у них были острижены сзади довольно коротко. Вид они имели бодрый, я бы даже сказал, почти веселый.

Николай Александрович произвел на меня впечатление своей твердой походкой, своим спокойствием и особенно своей манерой пристально и твердо смотреть в глаза. Никакой утомленности или следов душевного угнетения в нем я не приметил. Показалось мне, что у него в бороде едва заметны седые волосы. Борода, когда я был в первый раз [20 мая/2 июня], была длиннее и шире, чем 1/14 июля: тогда [1/14 июля] мне показалось, что Николай Александрович подстриг кругом бороду.

Что касается Александры Феодоровны, то у нее — из всех — вид был какой-то утомленный, скорее даже болезненный [имеется в виду: 20 мая/2 июня — К. К.]. <…>

Богослужение — обедницу — мы совершали перед поставленным среди комнаты за аркой столом. Стол этот был покрыт шелковой скатертью с разводами в древнерусском стиле. На этом столе в стройном порядке и обычной для церкви симметрии стояло множество икон. Тут были небольшого, среднего и совсем малого размера складни, иконки в ризах — все это редкой красоты по своему выдержанному древнему стилю и по всей выделке. Были простые, без риз, иконы, из них я заметил икону Знамения Пресвятой Богородицы (Новгородскую), икону “Достойно есть”. Других не помню. Заметил я еще икону Богоматери, которая при служении 20 мая занимала центральное место. Икона эта видимо, очень древняя. Боюсь утверждать, но мне думается, что изображение это то, которое именуется “Феодоровской”. Икона была в золотой ризе, без камней. <…>

Став на свое место перед столом с иконами, мы начали богослужение, причем диакон говорил прошения ектений, а я пел. Мне подпевали два женских голоса (думается, Татьяна Николаевна и еще кто-то из них), порой подпевал низким басом и Николай Александрович (так он пел, например, “Отче наш” и др.). Богослужение прошло бодро и хорошо, молились они очень усердно. По окончании богослужения я сделал обычный “отпуст” со святым крестом и на минуту остановился в недоумении: подходить ли мне с крестом к молившимся, чтобы они приложились, или этого не полагается, и тогда бы своим неверным шагом я, может быть, создал в дальнейшем затруднения в разрешении семье Романовых удовлетворять богослужением свои духовные нужды. Я покосился на коменданта, что он делает и как относится к моему намерению подойти с крестом. Показалось мне, что и Николай Александрович бросил быстрый взгляд в сторону коменданта. Последний стоял на своем месте, в дальнем углу, и спокойно смотрел на нас. Тогда я сделал шаг вперед, и одновременно твердыми и прямыми шагами, не спуская с меня пристального взгляда, первым подошел к кресту и поцеловал его Николай Александрович, за ним подошла Александра Феодоровна и все четыре дочери, а к Алексею Николаевичу, лежавшему в кровати, я подошел сам. Он на меня смотрел такими живыми глазами, что я подумал: “Сейчас он непременно что-нибудь да скажет”, но Алексей Николаевич молча поцеловал крест. Ему и Александре Феодоровне отец диакон дал по просфоре, затем подошли ко кресту доктор Боткин и названные служащие — девушка и двое слуг. В комендантской мы разоблачились, сложили свои вещи и пошли домой, причем до калитки в заборе нас мимо постовых провожал какой-то солдат».

После данной службы (20 мая/2 июня) Императорская чета в дневниках отметила, что была надежда на приход священника в праздник Вознесения Господня в четверг 13 июня. Государь записал: «Утром долго, но напрасно ожидали прихода священника». Государыня более эмоционально: «Нам сказали, что священник не может прийти вовсе — в такой большой праздник!!». Комендант Ипатьевского дома Александр Авдеев не пригласил пастыря, сообщив, что все священнослужители заняты по своим церквам. Полагаем, это была отговорка. По свидетельству охранников на передаваемые Авдееву просьбы Царской семьи он, как правило, отвечал: «А, ну их к черту!» В тот же день, праздник Вознесения Господня, на вопрос Государя, где находятся князь Василий Долгоруков и граф Илья Татищев, Авдеев ответил, что три дня назад они выехали в Тобольск. На самом деле Долгоруков и Татищев без суда и следствия уже были расстреляны в екатеринбургской тюрьме.

Через несколько дней, в воскресенье 16 июня, в книге записей дежурств Отряда особого назначения была зафиксирована новая просьба узников: «Утром Боткин просил попа, но ввиду того, что тот поп, которого приводил он, занят, просьба была отклонена».

Следующее богослужение состоялось в День Святой Троицы — Пятидесятницу, иначе День сошествия Святого Духа — 23 июня. Это была единственная литургия (и великая вечерня) в Ипатьевском доме. Служили ее священник Анатолий Меледин и диакон Василий Буймиров. Императрица записала в дневнике: «11½ [часов]. Получила огромное блаженство от настоящей обедни и вечерни, первая служба за 3 месяца — просто на столе со всеми нашими образами и множеством березовых веток». Общее время богослужения, согласно записи в книге дежурств Отряда особого назначения, не превысило 1 час 15 минут. Отметим, что по богослужебному уставу в этот день после литургии полагается совершать 9-й час и великую вечерню с чтением коленопреклоненных молитв. Литургия без причастников совершается за 1 ч. 15 мин., 9-й час — за 15 мин., великая вечерня — за 45 минут, то есть всего эти службы, проведенные по уставу и с хором, заняли бы не менее 2 часов. Если все молитвы вычитать без хора и максимально скоро, как раз получится 1 ч. 15 мин. Но, согласно показаниям протоиерея Иоанна Сторожева, кроме последней службы, Венценосцы всегда подпевали диакону. Значит, весьма вероятно, в данном случае служба была сокращена; не ясно, по чьей инициативе.

Исповеди и Причастия не было. Антиминс для совершения литургии был, по всей видимости, принесен священнослужителями из Екатерининского собора; нет сведений о том, испрашивалось ли благословение местного епископа Григория (Яцковского).

Вскоре, с 4 июля, комендантом Ипатьевсого дома стал чекист Яков Михайлович Юровский (Янкель Хаимович Юровских). Был сменен весь внутренний караул, и режим содержания заключенных еще более ужесточился. Семья была окружена чекистами. Началась подготовка к убийству.

Обитатели дома это чувствовали. В дневнике Государя с 8 июня по 16 июля многочисленные пропуски — нет записей за 21 день, чего раньше никогда не случалось. В том числе нет записей за последние три дня земной жизни. Последняя отметка Государя в дневнике от 13 июля: «Вестей извне никаких не имеем».

К.Г. Капков

Поделитесь с друзьями: