Публикации

Преображение (часть 1)

information_items_2656…Несколько лет назад  группа московских журналистов была приглашена на Домбай, освещать небольшой кинофестиваль. Неподалеку от нашего места дислокации на горе я увидела старый христианский Храм. Попросила местного атташе по культуре дать мне возможность осмотреть его, и он любезно познакомил меня с директором музея, в состав которого входил этот храм. Назавтра, в День Преображения, мы встретились с ним у подножия горы возле аула Нижняя Теберда, и начали восхождение на гору на его старом легковом авто.

Спутника моего звали Аламат. Пока его автомобиль аккуратно взбирался на вершину горы, Аламат увлеченно рассказывал мне историю карачаевского народа, представляющую из себя длинный перечень войн с теми, кто хотел его захватить. Кусок земли, где обитали карачаевцы, был лакомым. Христианской составляющей вверенного ему музея Аламат не касался. Полчаса он рассказывал мне об аланах, и это была целая библия, разворачивающаяся свитком во времени, пока мы поднимались таким же свитком вверх в пространстве.

…Вскоре дорога, свернувшись воронкой вокруг горы, завершилась небольшой площадкой, словно предназначенной для парковки. Мы оставили на ней наше авто и далее пошли пешком. Нам надо было обогнуть гору еще раз. Когда мы это сделали, мы увидели Храм, крепко всаженный в площадку над пропастью, внизу которой лепился аул, в котором жил народ Аламата, и горная речка, отсюда напоминающая артерию, и дорога, ведущая к поселку Домбай, и заросший зеленью зоопарк с зубрами. Все это казалось милым рисунком школьницы, пустяшной забавой. Храм же выглядел весомо и добротно, и он был куда более настоящ, чем вся эта разбросанная внизу жизнь.

Вблизи храм один к одному напоминал  фотографию македонской церкви тринадцатого века из школьного учебника истории средних веков Брандта. В нем не было ни хрупкости, ни изящества русских древних церквей – он не парил над долиной, а крепко врос в эту  древнюю в гору.

Площадка, которая была на удивление ровной, словно ладонь, выглядела, как специально скошенная для храма. Кроме него, здесь мог бы поместиться только вертолет. Мне нравилась эта аскетичность – ни ворот, ни пристроек, ни заборов. Естественной охраной служила длина пути, на который надо бы было еще решиться, и пропасть вокруг.

 Я зашла в каменный свод. Под куполом, внутренне пространство которого  было грубо заштукатурено,  увидела самодельный иконостас. Собственно, не иконостас даже, а несколько  бумажных иконок, разложенных на основании небольшой ниши в  левой стене притвора.

Господь, Богородица, Николай Угодник, Матрона Московская.   У Богородицы и Господа были выколоты глаза. Я спрятала эти иконы в сумку. Вынесла вон разложенные рядом яблоки и конфеты, напоминающие тризну. Положила к иконам свежие цветы, простые полевые невзрачные голубые цветы, растущие вокруг. Прочла несколько молитв. Жалела, что разделить их  со мной некому – «где двое или трое соберутся во имя мое»…

Все это сделала по наитию, так как  совершенно не знала, что делать с оскверненными иконами, как не знала, кому могло такое понадобиться. Я вообще не слышала раньше о том, что такое возможно – до выступления бесноватых в Храме Христа Спасителя должен был пройти еще год…

В поисках объяснений, показала оскверненные иконы Аламату. «Это не наши сделали, это чужие», – мгновенно отреагировал Аламат.  Он тоже действовал по наитию. Отвел подозрения от своего народа.  Потом пустился в грустную арифметику. Штат музея – он да пара сторожей.  Его жалование – 4 тысячи. Сторожа получали вдвое меньше.  Что можно требовать за эти деньги от людей? Круглосуточного дежурства на горе? «Мне бы денег хоть немного, чтобы забор тут построить», – выдохнул Аламат свою очевидно старую требу. Хотя и мне, и ему было совершенно ясно, что забор не поможет. Разве что если будет высотой с Храм…

Мы спустились вниз и сердечно попрощались навсегда. Не так я хотела встретить Преображение, но действующих православных Храмов вокруг не было… Ночью я не могла заснуть. Две маленькие иконки, запеленутые в платок, лежали в чемодане.

Утром я снова тряслась в автобусе, везущем меня в Нижнюю Теберду. Аламату я не позвонила – его миссия директора музея, равно как и моя – журналиста – была выполнена. Я действовала уже как упрямый паломник. А упрямый паломник должен полагаться только на себя и на помощь Бога.

Но Богу было известно больше, чем мне. И наверху, на той самой площадке, словно созданной для того, чтобы бросать на ней машины и дальше идти к Храму пешком,  мне стало плохо. Разряженный воздух гор.  До Храма было два десятка шагов, всего лишь нужно было обогнуть гору, но как это было сделать, если нечем дышать?

Все осложнялось тем, что авто с доброжелательным присланным Богом горцем, закинувшее меня на гору, уехало, и спуститься вниз было не с кем. Я легла на землю  и после бесплодных переговоров с собственным сердцем о том, что пора прекращать шалить,  набрала телефон Аламата…

Он привез таблетку от сердца. Половину дал мне – мне, вторую – себе. И повез меня в «контору», к подножию горы, чтобы подождать, пока они подействуют, прежде чем меня отпускать обратно.

«Конторой» оказалась беленая хата, точь – в- точь, как та, которую описал Лермонтов в своей повести «Тамань». Но вместо контрабандистов здесь раньше жили…. православные монахини. В развалины православного монастыря привез меня хитрый Аламат, Нестор аланской истории! Вот каким музеем заведовал он, вот что прятал, рассказывая мне Одиссею своего народа. Я стояла возле «конторы» и осторожно «распечатывала» начертанные на стене опадающего на меня здания древние слова.

Вот что было написано на стене: «Храм сей во имя святого апостола Андрея Первозванного заложен тщанием игуменьи Раисы по усердию к ти торов: Андрея Ефимовича, Якова Андреевича Шматковых 10 июля Ц3 года К. Авраам Фотиянов.1903 год».

Итак, Храм во имя святого апостола Андрея, которому 110 лет, летел к земле прекрасными стенами своими, и только то место, где алтарь, еще выстояло.

Обойдя все, что было когда-то обителью, сделав десяток снимков, я попросила показать документы. Я чувствовала семя тем купцом, который отрыл Трою. Слабость, усталость – все улетело вниз, по горной холодной реке. Остался только азарт открывателя и смелость ведомого Богом. Замысел стал ясен. Вот зачем я не спала всю ночь! Вот  почему меня снова тянуло в Храм, но не пустило туда! Ведь не забарахли мое сердце, мне  не пришлось бы снова звонить Аламату! И я не увидела бы спрятанного здесь монастыря! Я знала, Кто привел меня в Храм, освещенный в честь Преображения, в его престольный праздник,  и Кто показал мне Спасо-Преображенский затерянный в горах женский монастырь! И Кто не захотел оставить Храм в его престольный праздник поруганным…

Мозаика сложилась.

Впрочем, так стройно я тогда не думала. Я думала как-то путанно. И скачками, как  дурная лошадь. Волнение мое сделало мою речь маловразумительной, что парадоксальным образом наладило наше понимание.

– Аламат, ты знаешь, что вчера – Преображение? И Храм этот Преображенский, и монастырь! – я требовала разделить со мной радость чуда. – Это великий праздник! Ты ж пойми!

 – У вас, у православных, каждый день праздник, – решительно не хотел признавать чуда Аламат. И равнодушно пил чай.

 -Ты что! Ты что! Такой – один раз в году! Бог устроил, прислал сюда нерадивую паломницу, чтобы убрать оскверненные иконы и молитвы прочесть! Батюшки ведь тут нет?

– Откуда? – разводил руками Аламат. И показывал в окно, весь горизонт которого был спрятан горами.

-А как? А где? Кто–то ж должен быть? – я совершенно потеряла способность к связным изложениям своих мыслей.

– Есть. Сто километров. Туда, вниз, – в тон мне начал изъясняться телеграммами Аламат. Он вновь махнул рукой в сторону требуемого мною, спрятанного за Кавказским хребтом.

– То есть монастыря как будто бы нет? Только музей? Ты и сторожа?- стала понимать ситуацию я.

– Да. Трое нас, я уходить собираюсь, – улыбнулся Аламат, прикорнув на дощатой лежанке. – Столько писем писал, чтобы забор построили. И реставратор нужен. Там фрески спрятаны под штукатуркой, – шепчет Аламат свою боль, а я вспоминаю, что он хотел стать художником. Потому и болит его душа за фрески, как моя – за оскверненный Храм.

 Я сижу на колченогом стуле возле деревянного стола. На столе Аламат выкладывает бумаги – выпрошенный мною архив монастыря, пачку рафинаду и ставит стакан с чаем.

Читаю и понимаю, что попадаю в начало двадцатого века. Что никаких двадцати лет возрождения христианских обителей здесь не было. Что брошенный  на дощатый стол архив монастыря, возможно, еще нигде в России не опубликован. И что прочесть молитвы в Преображенском Храме в день Преображения мог только случайный паломник. Которого Он и прислал.

Поняв все это, я смутилась от высоты наброшенной на меня  миссии, и углубилась в документы.

Из документов следовало, что Спасо-Преображенский Сентинский женский монастырь был основан в конце позапрошлого века в местечке Нижняя Теберда Карачаевского района. Первыми его насельницами стали две сестры милосердия, вернувшиеся с русско-турецкой войны. И никакой это был сначала не монастырь, а затерянный в горах скит с несколькими сестрами, пытающимися забыть ужас того, что пережили. О, какие монахи бывают из тех, что прошли войну! Почитайте про великого наместника Псково-Печерского монастыря отца Алипия в «Несвятых Святых» отца Тихона Шевкунова. А сколько было после войны голубятен, выстроенных руками фронтовиков! Все делали люди, чтобы забыть. И никогда не вспоминать. Вспоминать стали позже. Когда умерли те, кто через это прошел…

Это очень важное отступление. То есть человек через грех и ужас, и мерзость жизни, скорбями приходит к Богу. Не так, как раньше приходили к нему святые – босыми детскими ногами в Храм, через понимание чистой души, а так, как единственно и приходят люди последних времен – заглянув в глаза дьяволу и ужаснувшись…

Евфросиния Боровикова,  г.Москва

Поделитесь с друзьями: