Публикации

Преображение (часть 2)

information_items_2658(Продолжение рассказа)

Итак, Евдокия Макарова – сестра милосердия на фронтах русско-турецкой войны – пришла сюда с послушницей грузинского женского монастыря во имя Святого Георгия Евдокией Финенской, чтобы собрать из осколков жаждущие любви и очищения души. И стоял спрятанный Кавказским хребтом от всего православного мира маленький скит. Скит во имя Покрова Пресвятой Богородицы.

Поселившись у Святой горы (так называли карачаевцы гору, на вершине которой стоял Храм) под руководством двух Евдокий (одна из них вскоре примет постриг и станет игуменьей Раисой), насельницы скита начали ремонт храма своими силами. Поставили резной дубовый иконостас, простой, без позолоты, а на иконостасе установили иконы, которые принесли с собой. Видимо, из грузинского монастыря. Как они поднимали на такую высоту тяжелый дубовый иконостас и грубой работы железный крест? Наверное, на лошадях. Пешком от скита до Храма идти в гору часа два. А ведь ходили каждый день – читать часы. Купол Храма заменили на новый. Изготовленный на Эльбрусском свинцово-серебряном руднике.

Ничего не осталось. Ни Креста. Ни иконостаса. Ни купола.

– Когда монахинь выгнали, они оставили у моей прабабки сундук с деньгами. Через восемь лет вернулись и забрали сундук. И ушли. Больше их никто не видел, – рассказывает Аламат уж совершенно сказочный сюжет. Где прятались женщины восемь лет? Куда могли уйти с сундуком денег через горы? Может быть, все в тот же грузинский монастырь? Там и в самые страшные годы гонений жили весь двадцатый век в спрятанных от мира кельях монахи, совершались Богослужения.

… Читаю документы дальше. Сестры активно взялись за реставрацию древнего нагорного Храма. Стены с фресковой живописью были сохранены, остальные оштукатурены. А в самом монастыре у подножия была сооружена небольшая каменная церковь в честь Преображения Господня, звонница с колоколами, отлитыми на том же руднике, построены сестринский корпус.

Брожу по руинам. Уцелели каменные постройки, деревянные же стены разрушенного сестринского корпуса упрямо гнет к земле горный ветер…

Евдокия Макарова написала письмо епископу Кавказскому и Екатеринодарскому Герману с просьбой о благословении на учреждение женского монастыря. Разрешение последовало в 1892-м году, Евдокия Макарова назначена игуменьей. К этому времени в скиту жило 70 женщин.

Я мысленно прикидываю дату примерного изгнания монахинь – скорее всего, это были тридцатые годы. То есть от одной войны до другой им было дано лет сорок на то, чтобы пожить за пазухой у Бога.

Листаю документы дальше – и оказываюсь на десять веков раньше, чем родилась сестра милосердия Евдокия… «В 931- 32-м годах аланы терпят поражения от хазар и оказываются вынуждены изгнать христианский народ. В 940-м восстанавливается военная мощь аланов, военный союз с Византией заключается вновь, и вновь учреждается аланская епархия. Возможно, что первым митрополитом Алании был Игнатий, а Феодор – одним из его преемников. При помощи византийцев возводятся храмы, в том числе и Сентинсикий»….

Вот почему храм так похож на своего брата в Македонии, построенного на три века позже! И там, и здесь строили византийские зодчие, но тот храм, что на горе, оказывается, стоит там уже десять веков! Десять веков там служились Литургии! Этот Храм древнее ростовского Кремля, а сейчас стоит поруганный, и ни одного священника нет в нем в день Преображения. Почему? Потому что Аламат и его народ считают храм аланским? Даже если и так, аланы – христиане. И карачаевцы были христианами, пока Россия была сильна. Читаю дальше. Вот оно. Главное.

«В 965-м году византийский император Никифор Фока, который ведет победоносную войну против арабов, направляет специального посланника с высоким титулом патриция, чтобы освятить Сентинскую церковь. Этот год знаменателен для Аланов – Святослав Киевский разгромил их извечных врагов – хазар».

– Значит, сейчас Святослава нет, или хазары не те, или хазары больше не враги? Так?- спрашиваю Аламата.

– Сейчас не то время, – туманно объясняет Аламат. Ему явно не нравятся мои «раскопки». История аланского народа в его изложении никак не вмещает в себя христинский период и уж тем паче православный монастырь у подножия Святой горы.

…Дальше листаю документы, уже архитектурные – Храм крестовокупольный, один из пяти сохранившихся на территории Карачаево-Черкессии. А где остальные четыре?

– Аламат, ни забор, ни сторожа не спасут ситуацию. Нужно вернуть монастырь и Храм христианам. Православной церкви. Обитель нужно возрождать силами тех, для кого это место – свято. Монахини сами найдут реставратора для фресок, сами отремонтируют Храм, поставят иконостас, привезут иконы. И промысел именно в том, что монастырь – женский. Женщин твои джигиты не тронут.

– А где они жить будут? – начинает решать практические вопросы Аламат. – Тут же все разрушено.

– Первое время здесь.

– А где будет моя контора? – улыбается Аламат. Идея пустить в свое хозяйство «монашек» ему кажется забавной.

– Аламат, этому Храму десять веков. Когда Москва была деревушкой, в нем уже совершались богослужения. Первые христианские богослужения. А сейчас он стоит открытый любому варвару, и на иконе Богородицы, оставленной таким же паломником, как я, выколоты глаза.

– Что я могу сделать? Я написал много писем начальству, чтобы мне дали средства на забор, – упрямо стоит на своем директор музея. – Сейчас не то время, – темнеет лицом Аламат. – Вместо монашек найди мне реставратора.

Я понимаю: Аламат навсегда остался художником. И жалеет, что не пошел учиться. Когда отец умер молодым в степях Казахстана, сосланный Сталиным, встал вопрос о том, кто должен кормить семью. Он взял это на себя. Забыл на время о картинах. И вот, через полвека, Бог отдал ему на сохранения свое сокровище. И Аламат боится, что фрески уже не спасти…

– Сейчас не то время, – повторяет он.

– А когда кончилась война с турками, и сюда пришло несколько женщин, и они поднимали на гору дубовый иконостас и железный крест, было то время? Те же горы, те же горцы. И та же тень недавней войны…

…Вечер. Мы опять поднимаемся к Храму. Нам не страшно – у нас есть еще одна таблетка для сердца на двоих. Храм, который каждый из нас считает своим, кажется розовым в лучах заката. Бедный, великий древний Храм. Сегодня твой праздник. И вот твоя паства. Нерадивая православная, не знающая наизусть службы. И горец, предки которого были христиане и веками селились в долине у подножия твоей горы, который считает, что сейчас не твое время. И еще – редкие паломники. Твои последние богомольцы, храбро поднимающиеся к тебе и оставляющие в твоем своде бумажные иконки… Где твоя сестра милосердия, Храм? Где ее чистое сердце, иконы из грузинского монастыря и звонкий купол, отлитый для тебя? Где твое Преображение?

Евфросинья Боровикова, г. Москва