Отречение или смиренномудрие?

119

«В преддверии скорбного юбилея 100-летия отстранения от престола Императора Николая II и заключения под стражу Государя и его Семьи, Научно-исторический отдел Николо-Сольбинского монастыря совместно с Крестовоздвиженской Ливадийской дворцовой церковью Симферопольской и Крымской епархии, Кафедральным собором в память новомучеников и исповедников Российских Исилькульской епархии выпускает в свет издание: “Духовный мир Императора Николая II и его Семьи”, главы из рукописи которой мы представляем вашему вниманию.

В этой работе впервые подробно рассмотрены различные аспекты религиозной жизни последней Царской семьи вплоть до её мученической кончины, а также вопросы, связанные с отстранением Государя от Престола в марте 1917 года. Исследование построено на эпистолярных, мемуарных и архивных источниках, часть из которых публикуется впервые. Книга содержит большое количество иллюстраций, в том числе не изданных ранее. Работа рассчитана на широкий круг читателей, как специалистов, так и знакомящихся с «царской темой» впервые. По плану издание должно увидеть свет к празднику Христовой Пасхи 16 апреля 2017 г. Автор – руководитель Церковно-исторического проекта «Летопись», руководитель научно-исторического отдела Николо-Сольбинского женского монастыря, сотрудник «Доброй школы на Сольбе», историк, кандидат исторических наук и богословия Константин Геннадиевич Капков».

ОТРЕЧЕНИЕ ИЛИ СМИРЕННОМУДРИЕ?

До сих пор падение Российской Империи, последовавшее за отречением Государя Николая II, болезненно воспринимается российским обществом. Кому личность Государя симпатична, говорят об отречении с сожалением и разочарованием, а кто-то злорадствует.

Многие обвиняют Царя в отречении, зная, что случилось потом.

Мы полагаем, что краткий период 1–8 марта, связанный с так называемым отречением, — самый важный этап личной религиозной жизни Царя, и мы рассмотрим его именно с этой точки зрения.

Сначала разберем формальную сторону вопроса: было ли это отречение зафиксировано юридически? Этот вопрос возникает даже при беглом взгляде на малопрезентабельную бумажку с заглавием: «Ставка Начальнику Штаба», но которую представляют как «Манифест об отречении Государя Императора Николая II от Престола Государства Российского за себя и за сына своего Наследника Цесаревича Алексея Николаевича в пользу брата своего Великого князя Михаила Александровича». Внизу этого потертого листа (когда-то сложенного вчетверо) мы видим подпись Государя и заверительную подпись министра Императорского двора, графа Владимира Борисовича Фредерикса.

Принято считать, что существуют два экземпляра акта отречения (в последние годы, некоторые исследователи, полагают, что три экземпляра).

Сначала скажем о документе, представленном в 1919 году в англоязычном издании в США. Его опубликовал февральский заговорщик Юрий Владимирович Ломоносов, помощник члена Государственной думы Александра Александровича Бубликова. После захвата Министерства путей сообщения 28 февраля 1917 года, именно эти два персонажа получили контроль над железными дорогами, благодаря чему поезд Государя был задержан. В первые годы советской власти Ломоносов стал особо доверенным лицом Ленина в крупнейших финансовых операциях за границей. При его посредничестве из России был вывезен огромный капитал, после чего Ломоносов с семьей обосновался в США.

В издании Ломоносова заявлено, что представлено факсимиле акта отречения. Но весьма низкое качество воспроизведения говорит, что у публикаторов было не факсимиле, а некачественная фотокопия. Воспроизводя текст, часть его пришлось прорисовывать самим. Лица, дорисовывавшие нечеткие буквы, не знали русского языка. Например, фраза: «сложить с СЕБЯ верховную власть» представлена как: «сложить с СЕЕВ верховную власть». В слове «Псковъ» вместо твердого знака на конце стоит знак, не существующий в русском алфавите. При воспроизведении был перепутан и рукописный текст. Надпись «2-го» определили, как «24», поэтому в переводе на английский язык поставлена дата отречения: «24 марта». В английском переводе время отречения: «15 hours, 5 minutes», а в воспроизведенной фотокопии: «15 час.». Цифра пять из-за низкого качества фотокопии не видна. Подпись Государя подрисована, а росчерк обрезан, опять же из-за плохого качества фотокопии (см. илл.). Автор книги, по всей видимости, корректурой особо не интересовался и не обратил на эти ляпы никакого внимания.

В другой раз текст отречения без его иллюстрации приводится в сборнике документов «Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев», опубликованном в 1927 году под редакцией красного историка Павла Елисеевича Щеголева. Указано время отречения: 15 часов 5 минут. Щеголев сообщает, что текст печатался «с фотографической копии подлинника отречения, хранящейся в Ленинградском музее Революции» (ныне это Музей политической истории России в Санкт-Петербурге).

Вероятно, именно этот документ, известный как факсимиле, поступил на хранение в Центральный государственный исторический архив, будущий Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ) из Центрального государственного литературного архива согласно распоряжению Главного архивного управления МВД СССР, за № 12/14260 от 26 октября 1950 года. Но как он попал в Литературный архив из Музея революции, неясно.

Ныне факсимиле находится в ГА РФ, в фонде № 601, в деле № 2101 (копия с него же в деле № 2101-б). В поставленном от руки времени отречения (15 час. 5 мин.) цифра «15» написана одним почерком, а «5» — другим (см. илл.).

Впервые так называемый оригинал отречения появляется на свет в 1929 году (копия с него была опубликована в 1917 году ).

Документ был случайно обнаружен среди массы прочих некими сотрудниками Академии Наук СССР, которые сообщили об этом Комиссии по проверке (по «чистке») аппарата Академии под руководством Юрия Петровича (Якова Исаковича) Фигатнера. Об обнаружении документа был составлен акт за подписями Фигантера и членов комиссии: Сергея Федоровича Ольденбурга, Александра Евгеньевича Ферсмана и других (всего 14-ти персон), где, в частности, говорилось, что «изображенная подпись ФРЕДЕРИКСА написана по подчищенному месту». Отметим, что было сказано не «подпись», а «изображенная подпись».

Вероятно, контрассигнующая подпись графа Фредерикса была нанесена чернилами поверх остатков карандаша. Подпись самого Государя проставлена карандашом (заметим, странно, что у Императора не было пера или никто не поделился с ним чернилами). Необычно и то, что обе подписи находятся очень близко к краю листа. Комиссия, сличив подпись Государя с несомненно подлинными, пришла к выводу об их идентичности, подпись графа Фредерикса не исследовалась.

На документе проставлено от руки время отречения: 15 часов. На месте, где должны быть обозначены минуты, — подчистки. Стертая цифра читается, скорее всего, как «3» или «5». Сам факт наличия стертой цифры очевиден (см. илл). Комиссия 1929 года пришла к мнению, что на месте минут «явно проглядывается написанная от руки цифра 3».

В 1966 году Главное архивное управление при Совете министров СССР санкционировало передачу данной документа из Центрального партийного архива Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС в Центральный государственный архив Октябрьской революции, высших органов государственной власти и государственного управления СССР — ныне Государственный архив Российской Федерации. (Ныне эта бумага хранится в фонде № 601 в деле № 2100-а; копия с нее в деле № 2101-а)

Итак, мы знаем всего три разновидности документа с заголовком «Ставка Начальнику Штаба», известных как «Акт об отречении»: копию, опубликованную в 1919 году в США, факсимиле, ссылка на которое появляется в 1927 году и условный оригинал, обнаруженный в 1929 году.

Их сравнительный анализ говорит: это один и тот же документ, не смотря на разное время отречения, обозначенное в трех его вариантах. Это видно по расположению подписей графа Фредерикса и Государя относительно печатного текста. К тому же, если три подписи графа Фредерикса скопировать и наложить друг на друга: семь слов в две строки, последнее слово с росчерком — они полностью совпадают (включая расстояния между слов и между строк). Подписать так на трех разных листах невозможно. (Подпись Государя в публикации Ломоносова отличается от двух других, потому что, как мы говорили выше, обрезана и подправлена из-за плохой копии, которая была в распоряжении публикаторов.)

Как же может быть, что на одном и том же документе мы видим разные цифры в разделе минуты?

Вероятней всего, на исходной бумаге (оригинале) первой была вписана цифра «3». Так ее определила Комиссия по исследованию текста в 1929 году, и именно так она читается при большом увеличении документа, что было сделано автором этой книги. Цифра «3» в разделе минуты фигурирует и в деле ГА РФ, где акт об отречении представлен в машинописном виде без каких-либо подписей. В нем указано время: «15 часов 3 мин.» (см. илл.).

Вскоре на первоначальной бумаге (оригинале) цифру «3» стерли и вписали «5», которую мы и видим на факсимиле (фотокопии) документа.

Потом цифру минут вновь затерли.

Имеет ли такая бумага безусловное значение юридического документа? Мы полагаем, что нет. Чтобы утверждать ее законность, надо иметь очень большое желание. Других аргументов верить ей, кажется, нет. Но дело, конечно, не в этой бумаге с вариантами наложения датировки и подписей, которая, скорей всего, представляет собой подложный документ на промежуточных стадиях его изготовления.

Дело в том, что заговорщикам сразу после объявления в печати информации об отречении с заголовком «БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ, МЫ НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ, Император Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочее и прочее. Объявляем всем Нашим верным подданным…» подложный документ или даже некий подлинный был уже не нужен. События конца февраля — начала марта 1917 года развивались, выражаясь современным языком, совсем не в правовой плоскости.

Поэтому вопрос, была ли легитимна передача власти, просто не корректен. Уже в июне 1917 года заверивший отречение граф Фредерикс в официальных показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства утверждал, что не помнит, как и где произошло отречение Императора. То есть отказался от своего участия.

А что же сам главный свидетель?

Общеизвестно, что до 2 марта Император никак не планировал уход от Царского служения или перемены в государственном устройстве страны по ходу войны. Что же могло его заставить вдруг изменить свое мнение? Ведь объективных причин менять политическое устройство именно 2 марта не было. В конце концов Государь, как самодержец, при желании мог внести изменения в Основные государственные законы Российской Империи (которые не предусматривали возможности отречения от Престола) и спокойно законодательно «ратифицировать» свое отречение, назначив или рекомендовав определенный орган для управления державой. Выступить с соответствующей речью к народу «с амвона», расставив все точки над «i» для современников и потомков. Любой, более или менее знакомый с педантичным характером Государя, вникавшим в любые мелочи, согласится, что это было бы вполне в его стиле. Обратное же противоречило всей его предыдущей деятельности. Поэтому, мы полагаем, что Царь не отрекался от Престола — это противоречило его нравственным принципам и государственным правилам управления.

Мы полагаем, что и получив 2 марта телеграммы с просьбой оставить Престол от некоторых генералов, Главнокомандующего Кавказской армией Великого князя Николая Николаевича (ими апеллировали заговорщики), имея конфликт с родственниками и жесткое противодействие со стороны Государственной думы, Государь боролся и продолжал отстаивать монархию. Это было весьма разумно, по крайней мере, до окончания войны, конец которой, как представлялось, был не за горами и сулил России огромный экономический выигрыш: проливы Босфор и Дарданеллы. Безумием было кардинально менять государственное устройство по ходу войны.

Тем не менее случилось то, что случилось… При этом с 3 по 8 марта Государь находился в Ставке в Могилеве (с 4 по 8 вместе с матерью, вдовствующей Императрицей Марией Федоровной). 8 марта Государь прощался с чинами Штаба и управлений, офицерами и казаками Собственного Его Величества Конвоя и Собственного Сводного пехотного полка. Есть свидетельства очевидцев этой душераздирающей сцены…. Теоретически он мог заявить о своем пленении, о силой вырванном отречении…

Он этого не сделал. Получается, что главным свидетелем своего отречения (а если отречение — зло), свидетелем против себя самого, является Царь. Что же случилось в дни изоляции Государя 28 февраля — 2 марта и в последующие дни пребывания его в Ставке по 8 марта? Почему, если отречение или какое-то иное политическое решение по вопросу государственного устройства, вскоре выданное заговорщиками за отречение, было вырвано обманом, Царь не заявил об этом? Не стал бороться за Россию? За свои права монарха?

На наш взгляд, логично предположить, что судьбоносное решение Государь окончательно принял, воочию увидев и почувствовав реакцию массы людей на отречение, ярко вспыхнувшую уже 3 марта. Сложно править без верноподданных. Государь понял, что есть Божия воля отступить: общество явно не понимало, что творит, и бороться с ним, доказывать что-то было бесполезно.

Уже 3 марта в некоторых спецвыпусках газет восторженно преподносилась весть об отречении Царя. 4 марта все газеты Империи опубликовали текст манифеста об отречении Императора Николая II и отказ Великого князя Михаила Александровича от принятия Престола вплоть до решения Учредительного собрания о форме государственного устройства России. Высшее городское общество, духовное сословие приняли известие с радостью. Массы людей ликовали именно в марте, а не в октябре 1917 года (как учили в школе). Это легко увидеть: достаточно взглянуть в любые газеты того времени. Тяжело молчало крестьянство и армия. Но тон общественной жизни задавали не они.

Уже с 3 марта до соответствующего распоряжения Святейшего Синода во многих церквах Императорская Фамилия перестала поминаться за богослужением. 5 марта на воскресной литургии в Ставке в присутствии Государя и Императрицы-матери Царь, Наследник, династия также не поминались за богослужением (которое, вероятно, вел протопресвитер Георгий Шавельский). Из богомольцев никто не возражал.

Чтобы увидеть, насколько к 1917 году изменилось сознание некогда верноподданных, вспомним торжества прославления святого Серафима Саровского в 1903 году. Тогда в день причастия Государя, 18 июля, литургию вел архимандрит Андрей (князь Ухтомский), а подносил Государю запивку и просфору отец Философ Николаевич Орнатский, настоятель Казанского собора Санкт-Петербурга. Архимандрит Андрей (Ухтомский) рассуждал: «Власть Царская — тяжкое бремя для Царя, но облегчение жизненного бремени для всего русского народа. Царь несет это бремя, а его народ свободен от этого бремени, спокоен за себя, снявши с себя всякое искушение власти, “спасается” — заботится только о душе своей. Поэтому Царь в глазах народа — это воплощение всего лучшего, это символ смиренного служения Богу и служения людям, символ любви; любовь к Царю своему и Помазаннику Божиему — это чувство совершенно неотъемлемое, неизгладимое из русского сердца.

Жизнь без постоянного представления о Царе — прямо не мыслима для русского человека; он не может себе представить ничего выше душевного спасения, а жить без постоянной памяти о своем Царе — значит заботиться не о спасении, а о себе и о всей своей жизни; он тогда совершенно растеряется, “да как же, — скажет, — я теперь жить буду, где моя опора?” Вот это в Сарове чувствовалось до полной осязательности во время всех торжеств. Вся любовь к Царю, все беззаветное преклонение пред бременем и служением Царским, одним словом, вся русская душа в Сарове высказалась в полной мере. Русь Православная — это нераздельно Царь и народ; и душа народная, душа народа русского не мыслима без смирения и без любви к Богу и Царю. Совершенно немыслима! — Душа, не думающая о спасении, и душа гордая — это явление не русское…».

В 1917 году 12 марта Андрей (Ухтомский), тогда уже епископ Уфимский и Мензелинский, в Казанском соборе Петрограда, где настоятельствовал тот же, что был в Сарове, протоиерей Философ Орнатский, проповедовал: «Кончилась тяжкая, грешная эпоха в жизни нашего народа. <…> Наступили дни чистой народной жизни, свободного народного труда; зажглась яркая звезда русского народного счастья. <…> Самодержец погиб и погиб безвозвратно».

Еще до отречения Государя, не позднее 14 февраля 1917 года, епископ Андрей (Ухтомский) писал Михаилу Родзянко: «Не могу удержаться, чтобы не выразить вам пожелания полной победы над лукавыми властолюбцами». Какая слепота. Ведь Родзянко и был первым «лукавым властолюбцем»!

Не забыл владыка похвалить и благословить других предателей Царя, как он выразился, «необыкновенного человека» Александра Керенского и генерала Николая Рузского. Епископ Андрей вещал с амвона: «Самодержавие пало, и пало безвозвратно. Царя в России больше нет. <…> Солдаты и народ! Прошу Вас верить доблестному генералу Рузскому, он русский человек, родине не изменит».

Уже через год был изрублен на куски генерал Рузский и расстрелян отец Философ Орнатский, а владыка Андрей (Ухтомский) еще много лет скитался по тюрьмам и лагерям…

На нашем экскурсе видна типичная ситуация перемены и радикализации сознания не самых худших деятелей к 1917 году.

Духовная слепота поразила русский народ, как чума. Очень многие перестали понимать Государя, даже члены Императорской Фамилии. К февралю 1917 года Императорская чета практически не общалась ни с кем из своих родственников, поддерживая только официальные отношения. Член Государственной думы Василий Алексеевич Маклаков вспоминал, что после убийства Распутина, ставшего предтечей падения Династии, «больше всех ликовала родовая аристократия, в том числе почти все члены императорской фамилии. <…> Как это ни парадоксально, именно в тех слоях общества, которые должны были бы Ахеронта особенно опасаться, убийство вызвало наибольшие надежды и ликование».

После низложения Императора Великий князь Николай Николаевич, замененный Государем на посту Главнокомандующего, радостно вернулся в Ставку с надеждой на старый пост… И вновь поразительная слепота. После 2 марта не прошло и недели, как все Романовы стали не нужны…

Один из очевидцев переворота, будущий архимандрит Константин (Зайцев), отмечал, что «Россия восприняла это отталкивающее бесчинство в ликовании праздничном, как весну, как освобождение от злой неволи, как зарю новой светлой жизни! И это вся Россия в целом, весь русский народ во всех общественных группах!».

Что здесь мог сделать Государь? Каждый знает, что иногда наступает такая грань, когда доказывать что-то оппоненту, пусть самому близкому и родному, при явной своей правоте, все же становится бесполезно. Действовать же силой через армию, усмиряя свой народ войсками, провоцировать возможную гражданскую войну Царь не захотел.

Точную оценку мартовской ситуации дал в эмиграции протопресвитер Михаил Польской: «Единственным человеком, у которого не помутилось в дни революции национальное сознание, был Государь. Его духовное здоровье не было задето моментом. Он продолжал смотреть на вещи просто и трезво. Он отрекся после того, как все ему изменили. Он остался в России и мученически невинно за нее погиб, его преемники у власти сами изменили всем и дезертировали, сами бежали, спасая свою жизнь. Они нарушили присягу и предали своего Царя и с ним свою родину, хотя должны были сделать все, не жалея живота, победить или умереть, как это делают простые солдаты на полях сражения. Но среди своих высших военачальников-сотрудников только один Император положил жизнь свою за Россию. Сотрудники же его, восстав на него и подрубив ветвь, на которой сидели, или погибли от рук бунтарей, с которыми вошли в союз, получив должное, или постыдно бежали».

Фактически отрекся не Царь, а народ, Государь лишь констатировал этот факт. По такому же принципу канонизируются святые или возглашается анафема. Подвижник становится святым до канонизации, а еретик таковым до провозглашения анафемы. Церковь в лице Святейшего Синода или Патриарха лишь констатирует эти факты, в частности, закрепляя их юридически в рамках профанного времени. Собственно, это мало касается самого святого или богоотступника и имеет значение, прежде всего, для массы верующих как ориентир для спасения души или опасности на этом пути.

Далее, для более глубокого ответа на вопрос: «Что случилось?», попробуем до некоторой степени «окунуться» в мировосприятие Царя.

Еще при взрослении юный Наследник Николай Александрович постепенно понимал и принимал необходимость и обязанность Царского служения как свой крест, от которого нельзя было уйти или отказаться, служения уникального. Понимая, что он имеет практически неограниченную самодержавную власть от Бога, именно от Бога, а не от людей, Государь понимал и то, что и ответ ему придется держать одному. И ответ перед Богом. Этот огромный груз личной ответственности, принципиальную невозможность возложить бремя ответа на других, Император Николай II хорошо чувствовал.

Отречение от Престола — это не сдача должности. Это отречение от самого себя. В духовном аспекте — это отречение от своего креста, что можно оценить, как тяжкий грех. Ведь Господь Иисус Христос сказал: «Кто не берет креста своего и не следует за Мною, тот не достоин Меня. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее».

Государь это отлично понимал. Изучение документов позволяет нам сделать вывод: никакие угрозы трусливых думцев, требовавших отречения, не могли бы сломить Царя. Даже, полагаем, потенциальным шантажом жизнью его Семьи. Слишком разный был у них «удельный вес». Они пеклись о земном, а Царь о небесном, они думали, как делить власть и деньги, а он — как отвечать перед Богом. Изучив по возможности и силам жизнь последнего Императора, полагаем, что решение об отречении, если оно и было принято в той или иной форме, скорее de facto, чем de jure, не было политическим решением или только им, а основывалось на религиозных взглядах Царя.

Повторимся. Как показала последующая история, из всех политиков России к 1917 году самым трезвым взглядом обладал Император. Его оппоненты не понимали последствий своих действий, и объяснить им это было уже невозможно. Тогда во мраке предательства и «затуманенных мозгов» даже своего ближайшего окружения он увидел Божию волю.

В связи с этим, нам кажется примечательной запись в дневнике Государя по поводу окончания Русско-японской войны. Она сделана 18 августа 1905 года: «Сегодня только начал осваиваться с мыслью, что мир будет заключен и что это, вероятно, хорошо, потому что так должно было быть!» После принятия на себя Верховного главнокомандования в письме к Императрице 25 августа 1915 года Государь, в частности, отметил: «Слава Богу! <…> Я здесь [в Ставке — К. К.] с новой тяжелой ответственностью на своих плечах! Но воля Господа должна быть исполнена. Я чувствую такое спокойствие, какое испытываешь после Святого Причастия».

Государь не сдался, а принял Божию волю, как приняли ее первые русские страстотерпцы князья Борис и Глеб. Возможно, ключ к пониманию действий Царя — это христоподражательный поступок князей Бориса и Глеба. Они добровольно, без сопротивления, дали себя убить, и наследство их власти принял другой — князь Святополк, по позднему прозвищу «Окаянный», то есть нераскаянный. С определенной точки зрения в их поступке нет ничего героического: князья не сражались, а умоляли о пощаде, их не пощадили и убили.

В житии святых говорится, что Глеб, завидев подосланных убийц, «воззрел на них скорбным взором, слезами лицо свое орошая, с сокрушенным сердцем, смиренным разумом и частым воздыханием, весь слезами обливаяся, а телом ослабевая, испустил жалостный голос свой: “Не обижайте меня, братия мои милые и дорогие! Не обижайте меня, ведь никакого зла я вам не причинил! Не трогайте, братья и господа, не трогайте! Какую обиду сотворил я вам и брату своему [Святополку], братья и господа мои? Если есть какая обида, то ведите меня к князю вашему, а брату моему и господину. Пощадите юность мою, пощадите, господа мои! Вы мне будете господами, а я вашим рабом. Не пожните меня в жизни еще не созревшего, но млеком беззлобия налитого. Не срежьте лозу, еще не до конца выросшую, но плод имеющую! Умоляю вас и на вашу милость отдаюсь. Побойтесь сказавшего устами апостольскими: «Не будьте детьми умом, а на дело злое будьте как младенцы, умом же совершеннолетними будьте». Я же, братия, и беззлобием и возрастом еще младенец. Это не убийство, но сырорезание! [то есть, живодерство — К. К.] Какое зло я сотворил, скажите мне, и тогда я не буду жаловаться. Если же крови моей насытиться хотите, то я, братья, в руках ваших и брата моего, а вашего князя”. И не единое слово не устыдило их, но словно звери свирепые схватили его. <…> И начал Глеб, преклонив колена, молиться так: “Прещедрый и премилостивый Господь! Слез моих не отвергай, но умилися на мое уныние. Узри сокрушение сердца моего: вот я убиваем, не знаю чего ради и за какую обиду не ведаю, Ты один ведаешь, Господи, Господи мой! Знаю слова Твои, сказанные апостолам: «За имя Мое, Меня ради поднимут на вас руки, и преданы будете родичами и друзьями, и брат брата передаст на смерть, и умертвят вас имени Моего ради». И еще: «В терпении вашем стяжаете души ваши». Узри, Господи, и суди: готова душа моя предстать перед Тобою, Господи”».

Вспомним, ведь не сопротивлялся и Христос. Когда Его пришли арестовывать, один из учеников Господа бросился на защиту и отсек ухо раба первосвященника: «Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место. <…> Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов? Как же сбудутся Писания, что так должно быть?».

Древняя Русь душой как-то прочувствовала этот тонкий момент связи князей-страстотерпцев со Христом. Жития и сказания о святых Борисе и Глебе пользовались устойчивой популярностью (сохранилось множество их списков). Церковь закрепила это почитание: Борис и Глеб стали первыми святыми, канонизированными Русской Церковью. Россия XIX — начала XX века эту связь поступка князей со Христом, вероятно, уже бы не уловила.

Князь Феликс Феликсович Юсупов граф Сумароков-Эльстон, убийца Григория Распутина, в эмиграции писал о слабоволии Царя: «Весь жизненный путь Императора Николая II отмечен неумолимым роком. И не только на внешних событиях жизни и царствования Государя, но и на его душе как бы лежала печать обреченности. Могла ли у человека, смиренно покорившегося своей судьбе, развиться твердая воля и непреклонная решимость, не знающая колебаний и отступлений?».

Ответим: могла. Более того, только так и могла: в православном миросозерцании, где нет юсуповского «судьба», а есть «Бог». Согласие с волей Божией о себе требует огромного усилия личной воли. Вера в Бога — акт воли. Она доступна, по сути, лишь сильным людям. В добровольном, искреннем подчинении себя воле Божией и состоит весь труд подвижника для стяжания славы — богоподобного состояния, в православной терминологии — обожения.

Итак, на наш взгляд, отречение Царя следует или, по крайней мере, можно рассматривать в аспекте православного духовно-мистического делания для спасения души.

2 марта и позднее в Ставке, еще имея возможность «выторговать» себе у временщиков весьма многое, Государь не попросил буквально ничего. Простился с армией и уехал в свой дом. Охрана Александровского дворца стояла напрасно, никто и не думал бежать (о желании Царя бежать нет ни малейших данных, в том числе со стороны Временного правительства и большевиков). Ничего Государь не просил и потом. Не требовал, не кричал, не высказывал обиды, не озлобился, не ответил ни на одно из тысяч прямых и косвенных оскорблений. Выдержка его была фантастической (что отмечали многие, в том числе и враги Царя). Полагаем, что такое напряжение было невозможно без так называемого в православии «внутреннего делания», то есть культивирования мысли о смирении, принятии о себе воли Божией и молитвы о ниспослании сил на это испытание.

Во всех действиях Царя в предреволюционную эпоху и в дни изоляции, 28 февраля — 2 марта 1917 года, видна логика действий сильного, твердого и верующего человека, лишенного даже малейших намеков на какую-либо аффектацию или истерию. Уже на следующий день после отречения — 3 марта — в дневнике Государь отметил: «Спал долго и крепко», и 4 марта: «Спал хорошо».

Можно задать вопрос: а как же Царь оставил на произвол судьбы верных себе людей? Ведь были и такие. А что же служивые: полицейские, городовые и многие из бывшей царской администрации, уже в марте пострадавшие из-за отречения, и многие до смерти? Не подумал о них Царь?

Царь подумал — он был с ними, разделил их участь.

Конечно, позднее Государь жалел об отречении от Престола, боль о жертвах разрывала его сердце, что так или иначе отражено в его дневниках, письмах, свидетельствах, общавшихся с ним лиц. Видя, что происходило с народом уже при Временном правительстве, а особенно при большевиках, трудно было этого не делать. И если бы знал, никогда не отрекся бы. Конечно, он предполагал другое развитие событий, как собственно и все остальные действующие лица в истории с отречением. Если бы участники заговора против Царя знали свою скорую печальную судьбу, то стали бы его первыми защитниками.

Видя вокруг себя полное непонимание своих действий, Государь решил послужить России в другой ипостаси, не Царя, а «мирянина-праведника». По меткому выражению святого Серафима Саровского: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся». Царь стяжал, и не спасаются ли вокруг него тысячи сейчас? Царская семья для многих и осталась Царской, во многом образцом для подражания, и с ней соизмеряет свою жизнь немало людей. И ныне Царь является вождем своего народа, его небесным заступником.

Капков К.Г.

Поделитесь с друзьями: