Счастье

Настя СпицинаГоворят, раньше было не четыре времени года, как сейчас, а шесть: зима, весна, предлетье, лето, осень и предзимье. Зима была зимой, весна – весной. Предлетье наступало тогда, когда весна уже заканчивалась, но и лето еще не начиналось, а предзимьем были те мучительные несколько недель, когда природа замирала, и ничто в ней не колыхалось ни туда, ни сюда, все-все, затаив дыхание, с тоской и надеждой ожидало первого снега.

На дворе стояло самое настоящее предзимье. Дни были серые, темные. Дед Николай и рад был бы помереть в один из таких дней, но никак ему не помиралось и никак не жилось. Он кряхтел, мял в пальцах сигареты, тяжело вздыхал, и в глазах его стояла такая печаль, что бабушка Маня, глядя на него, готова была и сама наложить на себя руки.

Саша уже давно проснулась, но вставать ей не хотелось, в доме было холодно, сыро. Она слышала, как баба Маня копошится у печи, укладывает в топку дрова, разводит огонь, ставит на плиту чайник. Хлопнула дверь – пришла соседка, тетя Галя.

– Вот, угощайтесь, – поставила на стол тетя Галя трехлитровую банку молока. – Буди девчонку-то, пусть попьет, пока парное.

– Пусть поспит еще, – прикрыла плотней дверь бабушка. – Дом хоть разогреется маленько, так подниму.

Саша, с благодарностью, завернулась посильнее в одеяло, и стала прислушиваться к их разговору:

– Ну, так вот, – рассказывала тетя Галя, – стала сниться ему мать. Одну ночь приснилась, вторую, третью. Я его спрашиваю: а чего хоть она тебе говорит-то во сне? А он: ничего не говорит, смотрит просто да и все. А я ему тогда отвечаю: конечно, будет сниться, ты на кладбище-то когда был последний раз? А он на кладбище с самих похорон, дай-то Бог, раза два был: на девятый день да на сороковой, и то, может, выпили с мужиками, а до кладбища так и не дошли.

При упоминании о кладбище, Саша внутри вся сжалась, проснулась окончательно, и, как маленький зверек, навострила уши. Она еще ни разу не была на кладбище, но из страшных сказок, которые рассказывала ей бабушка, знала, что это такое место, которое соединяет Тот Свет и Этот, что когда человек умирает, он отправляется на Тот Свет, и его называют покойником. А покойников Саша боялась ужасно.

– Уговаривала я его, уговаривала, – продолжала тетя Галя, – ну и пошел он проведать могилу матери. А дело летом было, жара страшная стояла. Приходит, а могилка не прибрана, вся травой поросла.

– Вот алкаш, никакого уважения нет, – вставила свое слово баба Маня. – И не стыдно ему?

– Вот это теперь уже никто не узнает, – строго ответила ей тетя Галя, вдруг посерьезнев и погрустнев. – Как он увидел, до чего могилу запустил, начал траву руками рвать. Косу-то не взял, а перед матерью совестно. И пока рвал, видать, задумался. А в это время из-под могильной плиты, выползла огромная черная гадюка – и как укусит его в руку!

Саша ахнула и подскочила на кровати. Бабушка Маня тоже ахнула, и едва не разлила чай:

– И что?

– Ну, а что… Рука распухла вся. Повезли его в районную больницу. Пока машину нашли, пока то, се… Привезли – доктора нет. Пока позвали доктора, пока разобрались, что, почем… Доктор говорит: противогадючной сыворотки у нас в районе нет, надо в областную везти. Повезли в областную… Кто теперь знает, может, и там этой сыворотки не было, может, пожалели. Она ведь дорогая, чего ее на алкашей-то тратить. Может, она еще чьему-то ребенку понадобится или начальнику… Так он там и помер.

– Ох, Галя, – запричитала бабушка Маня, – ты бы хоть в церковь сходила!

– Да ходила я в церковь, ходила, – отмахнулась тетка Галя. – Толку-то от нее, этой церкви. Что от церкви, что от врачей, помогало бы чего.

Тетка Галя ушла, а Саше сделалось очень грустно. Ей было жалко человека, которого укусила гадюка, и дедушку, который уже два дня не вставал с постели, и себя, и бабушку Маню. Сидя за столом в одной сорочке и валенках, она пила молоко и смотрела, как бабушка мешает в печке угли.

– Бабушка, а зачем люди ходят в церковь? – спросила Саша.

Бабушка Маня закрыла топку, стряхнула с подола прямо на пол крошки, поставила в угол кочергу и, ласково глядя на Сашу, ответила:

– Каждый за своим. Кто-то просит у Бога здоровья, кто-то счастья, кто-то любви. И Бог помогает людям, каждому по-своему: кому-то дарит здоровье, кому-то счастье, кому-то любовь. А кому-то просто дает сил на то, чтобы он смог найти свое счастье или свою любовь.

– А здоровье? – не удержалась Саша, потому что бабушка сказала про все, кроме как про здоровье.

– Здоровье человеку дается одно, на всю жизнь, – тяжело вздохнула бабушка. – И его надо беречь смолоду. А уж если нет у человека здоровья, то у него только на Бога и остается надежда, на Бога и на родных.

На следующее утро бабушка Маня повела Сашу в церковь. Шла служба. Саша не понимала ни слова из того, о чем в ней говорилось. Впившись глазами в святое распятие и боясь, что кто-то из стоящих рядом людей прочитает ее мысли, Саша просила у Бога подарить дедушке Николаю здоровья.

Когда они вышли из церкви, с неба падал первый снег. Он валил и валил, укрывая и выравнивая между собой все вокруг, что еще серело, чернело или имело смелость проявить себя каким-либо другим цветом, кроме белого.

У калитки их встречал дед Николай. Он курил сигарету, и открыто подставлял свои щеки снегу, будто теплому апрельскому ветру:

– Ну, куда вы ушли-то? Ищу вас, ищу! И не сказали ведь ничего… – заворчал он сердито на Сашу и бабушку Маню.

Саша смотрела на деда сияющими глазами и думала: «Какой же добрый этот Бог!» Деду он подарил здоровье, им с бабушкой – счастье, а всем им вместе – огромную любовь друг к другу.

Ирина, Москва

Поделитесь с друзьями: