Наши черные одежды станут белоснежными на Небесах

Когда у монаха есть вера, любовь и преданность к своему старцу и старице, он чувствует с ними духовное единение и становится беспопечительным. Он делается как малое дитя, которого родители держат за руку. У него не может быть ни помыслов, ни осуждения, ничего подобного, ибо он постоянно погружен в созерцание иного попечения о нем свыше, и поэтому его жизнь в монастыре проходит счастливо. Старец и старица будет для него как бульдозер, который открывает и расчищает впереди путь, чтобы послушник шествовал свободно, а если он и встретит преграды, они ему всегда помогут. Послушник будет видеть, как старец поднимает и несет его на своих раменах, поддерживая его в трудные моменты жизни.

Когда у монаха есть вера в своего старца, то с ней все получится. Старец будет ходатайствовать перед Богом о нашем помиловании, как когда-то поступил святой Паисий Великий, который с дерзновением просил у Бога вызволить из ада одного нерадивого послушника. Подумайте, какое дерзновение имели святые отцы!

Будем внимать тому, чтобы жить настоящей монашеской жизнью, подвизаться правильно и стать совершенными монахинями, не имея ни малейшего изъяна в душе. Тогда мы обретем истинную радость. Душа исполняется веселия, человек делается богом по благодати, он совершенно освобождается от печалей и говорит: «У меня есть старица; у меня есть старец. Я могу полностью открывать им свою душу. Я все исповедала им, выяснила все вопросы — моя совесть чиста». По этой причине старец и старица находятся рядом и все время ведут за нас брань.

Поэтому-то и я никуда не отлучаюсь от вас. Мне не нравится выезжать в мир, потому что, когда монах оставляет свой монастырь, он становится как рыба, вынутая из воды. Он неизбежно увидит и услышит что-то греховное, его ум увлекается то одним, то другим, и в итоге душа теряет девственное величие и чистоту, за которую монах борется весь день.
Без сомнения, выходя в мир, монах теряет чистоту. Он будет празднословить, смеяться, смотреть на мирское. Монах утрачивает ту девственную красоту, ради которой душа борется с таким великим усилием.

Когда мы были на острове Хиос в монастыре святой Маркеллы, мы посетили один монастырь, где подвизались знакомые мне девушки вместе со своей матерью. Монастырь хранит «аватон», и они совершенно не выходят за его территорию, в мир.

Невозможно описать, какие светлые у них лица. Такая непорочность! Они нам сказали: «С тех пор, как мы сюда пришли, мы не выходили из монастыря». Представляете, с момента своего прихода в обитель они ни разу не отлучались из нее, и там же они будут погребены! Можно выехать только по большой необходимости, например, для серьезной операции, когда нужно ложиться в больницу. Глядя на них, видишь их целомудрие, чистоту; их личики сияют, как снег. Девственный образ жизни отражается на их лицах. Великая чистота! Подумать только, как благодатен подвиг неотлучного пребывания в монастыре! За это Бог исполняет их дарованиями, дает им жизнь и благодать.

Если даже обычный земной работодатель дает прибавку к жалованию за сверхурочную работу, то тем более Бог с излишком возместит тебе то, что ты по любви к Нему не выходишь за стены монастыря и добровольно лишаешь себя того или иного занятия. Разве есть неправда у Бога? Он оплатит все твои труды и щедро одарит тебя. И если мирской работодатель имеет разумение и желает вознаградить тебя за прилежную и тщательную работу, за приложенный тобой труд и пожертвованное тобой время, то тем более Бог вознаградит тебя сторицей! Наберемся решимости и встанем на молитву, скажем хоть несколько слов Господу нашему Иисусу Христу, от души пообщаемся с Ним.

Страж часами стоит у царского дворца, и не позволяет себе ни посмотреть в сторону, ни пошевелиться, ни двинуть рукой или ногой. Когда мы будем иметь подобное понуждение себя, Бог ущедрит наши души такими духовными дарованиями, которые невозможно ни постичь нашим умом, ни описать нашим бренным языком. Величия Божии не поддаются истолкованию.

Хочу рассказать вам об одном священнике преклонных лет, с которым я познакомилась в Афинах еще до войны. Когда во время Божественной Литургии он совершал Великий вход, он так наклонялся вперед, будто нес на своей на спине Самого Христа. Он действительно ощущал, что несет на спине снятое с креста Тело Господне.

Как склоняются пред Христом святые Ангелы на фресках в алтаре, где изображается Литургия, так и он совершал Вход, сильно склонившись вперед. Казалось, он вот-вот упадет, но этого не происходило. Когда он возглашал: «Вас и всех православных христиан...» — он шел медленно-медленно, как черепаха. Он явно видел что-то неподвластное нашему взору. Что происходило в алтаре, какая благодать, какое общение было у него с Ангелами и Архангелами, одному Богу известно! А сколько благодати он, должно быть, ощущал в своей душе!

В тот час, когда он произносил: «Приимите, ядите», «Се, прихожду...» и готовился причащаться, он очень сильно задерживал Таинство Божественной Литургии, и люди снаружи подолгу ждали его. Когда они шли на службу, то еду готовили с вечера, потому что утром его Божественная Литургия была «бесконечной». Несмотря на то, что он надолго задерживал службу, к нему всегда приходили люди. От молитвы и радости, которые люди у чувствовали в своей душе, их лица преображались.

Этот священник ел три раза в неделю, через день. Пищей ему служили одни сухари. Его укрепляло Божественное Причащение. Это был человек очень святой жизни. Теперь он уже почил.

Так вот, этот старец однажды открыл мне, что он видел Божественное Таинство, многоочитых Херувимов и шестикрылых Серафимов. Когда он произносил молитву: «Многоочитые Херувимы, шестикрылые Серафимы...», его ум восхищался от земли и воспарял горе — такое преизобилие благодати было в его душе. О, каким великим делает человека Бог и как Он все время поддерживает, укрепляет и животворит его! Какие небесные это были люди! А мы сейчас и одного дня не можем выдержать, чтоб так поститься и подвизаться, как они.

Когда я ездила в Афины к врачу по поводу моей руки, я посетила старца Порфирия (преподобный Порфирий Кавсокаливит – ред.), чтобы он осенил мою руку крестом и, если возможно, избавил меня от операции, которую посоветовали врачи. Когда я вошла к нему, он даже не спросил меня про мою руку. Вместо этого он попросил меня называть ему по одному имена сестер, а потом сам рассказал мне о духовном устроении каждой из них.

В другой раз я была в гостях, и встретилась там с одними людьми, которые задавали мне следующие вопросы:

— Если человек окажется за столом, где будут хорошие и плохие фрукты на блюде, какие из них следует выбрать, хорошие или плохие? Будет ли грехом оставить на блюде плохие?

— Когда у человека есть самоотречение, он предпочтет плохие, а свежие оставит для других.

— Сестры у вас так поступают? Когда вы поварничаете в монастыре, вы добавляете в еду приправы или делаете ее простой, несоленой, без масла? Сестры едят такую пищу? Если человек будет так подвизаться, он воспримет воздаяние?

— Если человек не хочет услаждать свою гортань, то он съест пищу как есть, безвкусную, без соли, и не будет обращать внимания на вкус.

— Если человек хочет спать, но он понуждает себя к бодрствованию, борется со сном или с чревом, осеняет ли его благодать Божия?

— Конечно, такого человека щедро осеняет благодать Божия, потому что он подвизается и борется против страстей.

— Скажи, матушка: как только сестры проснутся, они творят непрестанную Иисусову молитву с утра и до вечера?

— Кто-то меньше, кто-то больше, каждая по своим силам.

— А как сестры борются со страстью осуждения? Ведь монахини — это Ангелы, и если у них будет осуждение, они не смогут молиться.

— Конечно, тогда не может быть чистой молитвы, потому что ей препятствуют стены.

— Как ты сказала?

— Я имею в виду, что пред человеком, который осуждает, воздвигается стена, и он не видит света. Свет просвещает всякого верующего. Но когда есть помыслы осуждения, они становятся препятствием. И хотя ты видишь, как лучики света прорезаются с разных сторон, эта стена осуждения не дает тебе ясно узреть Бога. Когда мы встаем утром и молимся Богу, и не позволяем какому-то пятну греха остаться в нашей душе, когда мы боремся за то, чтобы не оскверниться помыслами, тогда наш ум остается чистым.

— Если между нами произойдет ссора, мы должны попросить друг у друга прощения до захода солнца (см. Еф. 4, 26)?

— Конечно, мы должны попросить прощения до захода солнца, чтобы уснуть со спокойной душой и чтобы наша молитва была угодна Богу. Наш старый духовник, например, если расстраивал кого-либо или видел, что человек начинает избегать его или имеет на него помыслы, сам всегда первый клал поклон, говоря: «Прости меня, чадо мое, я опечалил тебя, огорчил тебя, благослови». И говорил это с плачем! Здесь нужно большое смирение.

Если мы накапливаем в своем уме разные события, ситуации и прочее, то как потом душе соединиться с Богом? Естественно, это невозможно! Человек может стать богом по благодати. Подумать только! Какая это великая вещь! Насколько же Бог возвысил свое создание! Человеку это постичь невозможно. От восхищения пред этим таинством он забывает самого себя. Но именно так и есть в действительности: Бог удостоил человека чести общаться с Ним, когда тот сам стремится к Нему. В душу человека приходит Божественное утешение, и он созерцает Христа, Богородицу, святых. Он видит их рядом с собой, как своих братьев, как родных. Монах удаляется от своих братьев и родственников по плоти для того, чтобы еще больше приблизиться к Богу и святым. Они станут источником его утешения и будут сообщать ему силу.

— Почему лукавый мешает нам, когда мы собираемся: поговорить с Богом? В чем причина?

— Это очень непростой вопрос. Лень нападает на нас потому, что у нас нет непрестанной молитвы, через которую душа сближается и соединяется с Богом, и соделывается посвященной Ему в течение всего дня. Поэтому нас борет леность, нерадение, вялость, равнодушие. Все это приходит к нам из-за того, что у нас отсутствует живая связь с Богом. Мы должны быть едиными с Ним, стать с Ним одним целым.

Искуситель же, напротив, не дает нам общаться с Ним. Но когда мы соединяемся с Богом, Он исполняет нас Своей благодатью и преображает нашу душу. Сколько сладких слез посещает нас тогда, сколько любви, сколько веселия! Мы еще плотские, и наш дух не соединился с Богом, не стал единым с Ним, и поэтому у нас нет этого величия в душе. Если бы мы имели единение с Богом, мы бы на всякое время искали какое-то тихое место для молитвы.

Расскажу вам про одну сестру, которая пришла в великую духовную меру. Тогда верхние кельи у нас в монастыре еще не были достроены. Однажды я везде искала эту сестру, и наконец нашла ее там наверху в одной из келий лежащей ниц в состоянии молитвы. Ее щеки залил алый румянец, и все лицо ее блистало. Я этого никогда не забуду.

«Ищу тебя, ищу, где ты была?» — «Оставь меня, оставь, — сказала она мне, — я побуду здесь еще, сколько Бог даст, чтобы пообщаться с моим Женихом, с Владыкой Христом». Я ушла, а она вернулась к нам через несколько часов. Она нашла себе это тихое место и при первой возможности уединялась там для молитвы. Она была очень послушной, имела много любви и благочестия. Через это она обрела общение с Богом.

Я поселила ее в келью с другой сестрой. Их кровати были одна напротив другой. Я говорила им спать всегда на правом боку, а не на левом, чтобы не дать повод лукавому искушать нас. И помню, что, когда постригали в великую схиму ту сестру, с которой она жила, эта сестра лежала и думала, на каком боку ей спать: «Сейчас тут святые Ангелы. Если я повернусь к сестре-великосхимнице, то сотворю непослушание, если повернусь направо, то это будет по послушанию, но я отвернусь от Ангелов. Нет, послушание выше Ангелов, я должна быть послушной матушке».

Итак, она поступила по послушанию. И как только она повернулась на правый бок, она услышала небесное пение: «Богородице Дево, радуйся...», «Достойно есть яко воистину...» После этого она долго плакала, закрывшись с головой одеялом. Она мне рассказывала потом: «О, какие неземные это были голоса!»

Видите, какой большой дар — великая ангельская схима! Какая благодать Божия! Что дарует Бог человеку в оный час! Самый грешный, самый недостойный человек получает в постриге великую благодать. Все падения, все грехи, — все стирается во время пострига в великую схиму.

И когда был постриг той самой сестры, о которой я упоминала, она видела рядом с собой Ангела, который обнимал ее своими большими крылами и крепко прижимал к себе. В тот час ее душа преобразилась, и она почувствовала преизобилие благодати. Она переживала непередаваемое состояние. И она потом поведала мне: «Я трогала эти крылья, старица. Они были как у павлина — так я почувствовала их в своих руках. У него были большие коричневые крылья, внутри зеленые и немного красные. Так мне запомнились его крылья. Ангел, который стоял надо мной, был такого большого роста!»

Видите, какой великий это дар — монашеская схима, и как Бог хочет соделать нас Своими Ангелами! Ангельская схима имеет такую великую ценность, что ничто на земле не может сравниться с ней. Хороший монах, который стремится со всякой точностью хранить свои обеты, будет велик на Небесах.

Подумайте, как высоко монашеское житие! Бог удостоил нас воспринять это Божественное величие и стать Ангелами! А посему наше поведение, поступки, исходящие из наших уст слова и разговоры тоже должны быть ангельскими.

О, Ангелы! Мы находимся в ангельском чине, мы носим ангельское одеяние. Наши черные одежды, в которые мы ныне облечены и в которых нам летом так жарко, примут вид белоснежных облачений на Небесах. Они станут золотыми венцами и ленточками на наших головах, красота которых будет зависеть от того, как каждая сестра проживет свою жизнь.

Поэтому нам нужно всегда блюсти внимание и страх Божий в наших душах, и постоянно размышлять о том, что мы в ангельском звании. Что ты разговариваешь? Ведь сейчас твой Ангел смотрит на тебя. Что ты болтаешь? Сейчас твой Ангел наблюдает за тобой. Что ты повышаешь голос? Что ты ругаешься? Ведь сейчас твой Ангел видит тебя.
Наш Ангел Хранитель всегда рядом с нами. О, как горячо мы должны его любить! О, как сильно мы должны его почитать и благодарить! Мы должны радовать его своими поступками, своей любовью, своим поведением и всей своей жизнью! Будем горячо любить нашего Ангела Хранителя, который предстоит пред нами, видит нас, слышит нас, держит кадило и кадит нас. По этой причине святые отцы, где бы они не находились, обоняли благоухание своего Ангела.

Как-то раз к нам приехал господин Панагопулос и сказал мне: «Я знаю одного человека, который слышал порхание крыльев Ангела Хранителя своей души». Я ответила ему: «Господин Панагопулос, это должно быть вы». Он наклонил голову и ничего не ответил.
Итак, мы должны трепетно относиться к нашему призванию и жить по-ангельски. Возможно ли такое представить, чтобы Ангел злился или ругался? А чтобы он лгал, осуждал, смеялся? Это уму непостижимо! Так и мы, поскольку носим на себе ангельское одеяние, должны вести себя по-ангельски. Да и сами вы хорошо знаете, что Господь наш Иисус Христос во время своей земной жизни никогда не смеялся.

Когда-то давно, еще в миру, мы с одной моей подругой пошли к знакомому старенькому батюшке. Чтобы сообщить нам духовную пользу, он снял с себя свою скуфейку и начал топтать ее ногами. Затем он бил скуфьей по камню. Так продолжалось все время, пока мы беседовали с ним.

— Что вы делали со своей скуфьей, геронда? Мы ничего не поняли.

— Разве вы не поняли, что если вы не станете молчаливыми как скуфейка или как камень, то не видать вам монашества?

Мы положили поклон и ушли. Вот такими были тогда монахи. Их изгоняли, их оставляли перед монастырскими воротами на три, четыре, пять дней, чтобы испытать их. Их не брали сразу в монастырь, и уж тем более не уговаривали и не зазывали их в обитель.
Когда мы были молодыми, после повечерия мы не пили воду. Даже если мы ели что-то соленое, мы воздерживались от воды. А если нам случалось вкусить пищи больше меры, то потом мы добровольно наказывали себя жаждой. Вообще, если мы слышали что-то духовное, то мы сразу стремились воплощать это на деле. Когда мы шли от дома в церковь, мы не разговаривали между собой, но только творили Иисусову молитву. И наш дом был для нас как малая церковь. Какие незабываемые были годы! Но это прошло.

Монашеское житие в те времена больше соответствовало своим идеалам. А сейчас мы все время спрашиваем «почему» да «почему»: «почему она не посмотрела на меня с лаской, почему она не поговорила со мной с лаской; вон на тут сестру матушка смотрит и общается с ней, а со мной нет; старица не уделяет мне внимания, не принимает меня», — итак сплошные обиды да капризы. Ах, Христе Боже мой, как же мы далеки от Тебя!

В прежние времена монахи освящались через слепое послушание. Послушание есть величайший дар человеку. Чтобы тайком сделать что-то от старца или от старицы — ни в коем случае! Они спешили взять благословение у старца или старицы даже на каждый свой глоток воздуха или воды. Так-то! Что тут еще сказать? Требуется много рассудительности.

Поучения Федора Студита да будут вашей настольной книгой. Изучайте по нему монашество и послушание. У каждой сестры в келье пусть будет катехизис святого Федора Студита. Ничего другого не требуется. Читайте Студита, ибо он является самым большим общежительным монахом и самым рассудительным игуменом. Я очень многим вещам научилась у него.

Неустанно учитесь, как правильно подвизаться в послушании и в монашеском житии. Совершенное, слепое послушание значит: «Буди благословенно», «благослови»! Настоящее послушание чуждо прекословия. Старица говорит броситься в огонь? — Значит в огонь. Летает осел? — Да, летает. Это есть послушание, без кривляний и капризов, как говорит Феодор Студит. Кривляния и капризы — это для диавола, а не для монашеской жизни. Если бы Адам и Ева оказали послушание, то они остались бы в раю. Они потеряли рай через преслушание. Преслушание — это смерть. Послушание является основанием монашеской жизни. Если ты послушный, то ты уже обрел спасение и твоя совесть спокойна. Весь мир становится для тебя небесным раем. Так что давайте будем делателями послушания! На всякую вещь будем брать благословение: «Благословите», «буди благословенно». Как прекрасно, когда нет никакого прекословия!

Если ты исполняешь все это, как потом старцу не передать тебе всего своего духовного богатства? Придет день, и он скажет тебе: «Бог да помилует тебя, чадо мое, ты упокоила меня». Если же сестра прекословит и перечит старцу, то она не сможет постичь сути монашества и жить им. Она постоянно будет чувствовать тяжесть на сердце, ее будет мучать совесть и беспокойство. А у монахини, которая послушна, ум чист и легок, и она говорит: «Я упокоила моего старца, упокоила мою старицу, упокоила сестер, я со всеми в мире». Все ее внимание обращено на свою душу, на свои монашеские обязанности и на то, как с точностью их исполнять; все ее внимание в Боге и в том, чтобы хранить должное своему призванию. В этом величайшая радость для монахини, и тогда она ни в чем не испытывает нужды. Пойдет ли она сквозь огонь или воду, она свободно скажет: «Да будет благословенно имя Господне!» Итак, послушание!

Кто будет послушен, тот преуспеет, а кто не последует стезей послушания, тот может пахать все свою жизнь и все равно останется у разбитого корыта. Ты в послушании? Значит ты свободная птичка, которая живет и летает по белу свету как ангелочек. Требуется большая рассудительность и точность. Все, что ты исповедуешь старцу — стирается, твоя душа обретает радость, и ты чувствуешь себя счастливой. Ты живешь блаженной жизнью и свободна от обличений совести. Ты живешь в Духе и радуешься, черпая силы из послушания. Ты послушный? Значит, ты обрел путь спасения.

Я грешная и недостойная, но все мои прошедшие годы, даже когда я была еще в миру, я поставила себе правилом, что буду всегда хранить послушание, как будто я в монастыре. Иными словами, мой ум был в послушании, и я мысленно обнимала ноги моего старца и моей матушки. Я носила ботинки не по размеру, надевала поношенную одежду и представляла себе, что живу в келье. И живя постоянно так, словно я уже нахожусь в монастыре, я чувствовала рядом Бога. Что бы мне не говорили, я слушалась и отвечала: «Простите, благословите». Я никогда не перечила и очень строго хранила послушание. Я говорила себе: «Вот сейчас я словно в обители, и все эти люди вокруг меня — мое сестричество. Я должна оказывать им послушание». А если ты живешь в монастыре, но находишься в своем собственном мире и творишь то, что. говорит тебе помысел, — это одно из самых больших падений, какое только можно себе представить.

Воспримем вопрос послушания со всею серьезностью и глубоко утвердим его в нашем уме. Лучше расстроить Бога, чем своего старца и старицу. Вопрос послушания требует много работы над собой. Если есть послушание, будет и смирение; если есть смирение, будет и страх Божий; если есть страх Божий, придет благодать Божия; если придет благодать, человек достигнет покаяния и тогда ему отверзутся врата неба. Смирение — это основа всего. А когда нет смирения, приходит противление и мы сразу начинаем наше «почему». Что это, как не наша гордыня?

Когда старец говорит: «Сходи туда», а ты отвечаешь: «Нет, я не могу» — разве это не прекословие? Можешь, не можешь — все равно иди! Помните, я вам рассказывала про монаха, к которому во время службы, в то время как он пел славословие, подошел его старец и дал ему подзатыльник? Старец видел, что у того на шее сидит бес. Он потом объяснил, что не собирался бить творение Божие, но что он хотел прогнать беса. И когда монах получил подзатыльник, он не обиделся и не ушел с аналоя. Вместо этого он положил старцу поклон со словами: «Прости меня, геронда, благослови», и продолжил петь. Несмотря на то, что в то время в храме было много народу, он и не думал бросить службу и уйти. Он не возразил старцу, но положил ему поклон и продолжил петь, потому что у него было смирение. Все присутствующие восхитились его примером.

Однажды я спросила старца о грехе осуждения, и он мне ответил, что скрытое осуждение — это страшнейший смертный грех. Ты осуждаешь, но при этом грех не проявляется явно, и внешне кажется, что у тебя все в порядке, хотя внутри тебя кишат помыслы. Душа человека, который скрытно осуждает, черствеет и делается как камень или как сухое и бесплодное поле, на котором ничего не растет. Человек согрешает сразу двумя грехами — осуждением и гордыней. То есть он осуждает, да еще и скрывает свое осуждение, потому что горд.

Старица Макрина (Вассопулу), «Слова сердца», издание монастыря Филофей, Святая Гора Афон